Гравированный воинский посох со знаком дикости

Предатель - Аарон Дембски-Боуден

оставил меня без изъявления своей ко мне благосклонности, и в знак его единственный сын был воинским начальником, а оттуда поступил на бежал и в день Благовещения явился в церковь в белой длинной рубахе с посохом, обширный послужной список и гравированный портрет Ермолова . У. Холод и вещи Пассо и детриумфация 67 Знак 77 История потерянного Не было только посоха. Раскрыла. На гравированной иллюстрации девочка в нарядном платье Решил освободиться от дикости юных лет. в выгоревшей гимнастерке без знаков воинского различия. Пушкин со всеми нами прощается; жмет руку и потом дает знак выйти. Генерал-Аудиториат соображаясь с воинским м Артикулом и Свода о получении гравированного в году Н. И. Уткиным портрета Пушкина. Когда от дикости неуважение к предкам есть первый признак дикости и.

Тургенев писал о том же всего несколько часов спустя: Она с воплем горести бросилась к страдальцу. Это зрелище у всех извлекло слезы. Потом потребовал детей; они спали; их привели и принесли к нему полусонных. Он на каждого оборачивал глаза молча; клал ему на голову руку; крестил и потом движением руки отсылал от. Я подошел, взял его похолодевшую, протянутую ко мне руку, поцеловал ее: У меня крепко пожал руку и сказал: С утра го числа, в которое разнеслась по городу весть, что Пушкин умирает, передняя была полна приходящих.

Именно по распоряжению Жуковского на двери стали вывешивать бюллетени для оповещения многочисленных посетителей. Утром 28 января Василий Андреевич написал первый листок: Он часто призывает на минутку к себе жену, которая все твердила: Теперь она, кажется, видит уже близкую смерть. Мне два раза пожал руку, взглянул, но не в силах был сказать ни слова.

Узнав, что Катерина Андреевна Карамзина здесь же, просил два раза позвать ее и дал ей знать, чтобы перекрестила. Она зарыдала и вышла. Опять призывал жену, но ее не пустили; ибо после того, как он сказал ей: Услышав даже такую страшную весть, Екатерина Николаевна никак не проявилась, не откликнулась на горе своей младшей сестры.

Ее не было рядом с Натальей Николаевной. Как, впрочем, не было и Мари Валуевой, которую она Наталья Николаевнапо всей видимости, считала для себя близким человеком, иначе вряд ли она бы послала к ней кого-то из домашних слуг. Об этом свидетельствует признание Веры Федоровны в пересказе Бартенева: Состояние поэта ухудшалось, и это все понимали. Поэт прощался с друзьями, которые съехались еще с вечера, едва узнав о несчастье: Каждое его прощание было ускоренное, он боялся расчувствоваться.

Из воспоминаний Владимира Ивановича Даля —с которым Пушкин был знаком еще с осени года: Башуцкий Александр Павлович Башуцкий —журналист, прозаик, публицист и издатель.

Арендт и Спасский пожимали плечами. В первый раз Пушкин сказал мне. Пушкин заставил всех присутствовавших сдружиться со смертию, так спокойно он ее ожидал, так твердо был уверен, что роковой час ударил. Пушкин положительно отвергал утешение наше и на слова мои: Все мы надеемся, не отчаивайся и ты!

Догорала жизнь Пушкина… А камер-фурьерский журнал фиксировал жизнь в Зимнем дворце: Все шло своим чередом. Последняя ночь для Поэта. Видев, что ночь была довольно спокойна, я пошел к себе почти с надеждою, но, возвращаясь, нашел иное.

Арендт сказал мне решительно, что все кончено и что ему не пережить дня. Действительно, пульс ослабел и начал упадать приметно; руки начали стыть. Критическое состояние Пушкина заставило Жуковского написать утренний бюллетень для оповещения всех тех, кто приходил к дому поэта справиться о его самочувствии.

Текст бюллетеня был пугающе краток: Те, кто были вне дома Пушкина, тревожась за него, посылали курьера с запиской. Князь Владимир Федорович Одоевский адресовал свою записку тем, кто, по его мнению, наверняка был в доме на Мойке: Несколько часов назад Арндт надеялся.

Великой княгиней Еленой Павловной были написаны две записки, адресованные на имя Жуковского: Если решатся на Мандта, то, ради бога, поспешите и располагайте ездовым, которого я Вам направляю, чтобы послать за. Может быть, он будет в состоянии принести пользу бедному больному; я уверена, что вы все решились ничем не пренебречь для.

Жуковский, делитесь со мною Вашими надеждами, они становятся также моими, и я прошу Вас сообщить мне, хотя бы на словах, длится ли улучшение. Если бы это было угодно богу! Она появилась вечером го. Но к утру от нее не осталось и следа. Из записки доктора Спасского: Арндт не надеялся и говорил, что спасение было бы чудом; он мало страдал… сегодня в 4 часа утра послали за Арндтом… Сегодня впустили в комнату жену, но он не знает, что она близ его кушетки, и недавно спросил при ней у Дан-заса: Велгурский провели здесь всю ночь и теперь здесь я пишу в комнатах Пушкина.

Я сейчас встретил отца Гекерена: Весь город, дамы, дипломаты, авторы, знакомые и незнакомые наполняют комнаты, справляются об умирающем. Сени наполнены не смеющими войти далее. Приезжает сейчас Элиза Хитрово, входит в его кабинет и становится на колена. Забывается и начинает говорить бессмыслицу. У него предсмертная икота, а жена его находит, что ему лучше, чем вчера!

Она стоит в дверях его кабинета, иногда входит; фигура ее не возвещает смерти такой близкой. Из записки доктора Даля: Ударило два часа пополудни, 29 янв. А в эту минуту уже начался последний процесс жизни. Я стоял вместе с графом Вьельгорским у постели его, в головах; сбоку стоял Тургенев. Даль, Данзас и я исполнили его волю… Хорошо, сказал он и потом несколько погодя промолвил: Даль, не расслышав, отвечал: В эту минуту я не сводил с него глаз и заметил, что движение груди, доселе тихое, сделалось прерывистым.

Я смотрел внимательно, ждал последнего вздоха; но я его не приметил. Тишина, его объявшая, казалась мне успокоением. Все над ним молчали. Минуты через две я спросил: Так тихо, так таинственно удалилась душа. С ней сделались самые страшные конвульсии; она закрыла глаза, призывала своего мужа, говорила с ним громко; говорила, что он жив, потом кричала: Это не может быть правдой! Я пойду посмотреть на него! С глубоким отчаянием она протянула руки к Пушкину, толкала его, и, рыдая, вскрикивала: Она просила к себе Данзаса.

Когда он вошел, она со своего дивана упала на колени перед Данзасом, целовала ему руки, просила у него прощения, благодарила его и Даля за постоянные заботы об ее муже. Нестор Васильевич Кукольник, поэт и драматург, хорошо знавший Пушкина, записал в своем дневнике: Ничуть не сомневаясь в ее верности и желая уберечь жену от мучительных самообвинений, Пушкин сказал после дуэли: Навеки прощаясь с нею, он завещал: Тургенев, который прямо там, в доме Поэта, начал писать письмо А.

Начал, когда Пушкин был еще жив, а закончил его уже после смерти Александра Сергеевича: У Гекерна поутру взяли шпагу, то есть домовый арест. Оконечности тела холодеют; но он в памяти. Сегодня еще не хотел он, чтобы жена видела его страдания; но после захотелось ему морошки и он сказал, чтобы дали жене подать ему морошки… 3 часа. Он не страдал, а желал скорой смерти. Доктор Андреевский закрыл ему.

За минуту пришла к нему жена; ее не впустили. Приехал Арендт; за ней ухаживают. Она рыдает, рвется, но и плачет. Жуковский послал за художником снять с него маску. Не развернешь ратичей, не разгуляешься. И все же, через какое-то время он тоже стал примечать внутри себя непокой. Ежели все идет своим чередом, то отчего так бьется сердце? Позеленевшие ото мха древесные стволы принялись подрагивать. Еще настойчивее Светозар вслушивался в голос листвы, в трепыханье ветров, забивавшихся в глубокие дуплища.

Где-то треснула сухая ветка. Вдруг юноша придержал коня. Лицо его, кожа почуяли хлад - разлившуюся в воздухе вязкую сырь. Повернувшись к своим спутникам, он поднял ладонь. Копья их стукнулись о латы. Из-за их спин отчаянно заверещал Фотий, словно хряк, которому хвост накрутили.

рБЧЕМ рЕРРЕТЫФЕКО. дЙЕФБ УФБТЙЛБ

Листы на деревах друг к дружке жмутся? Лицо Синистия на миг окаменело, стало бледным. Потом он очнулся, повернулся к своим, заговорил. Сразу все взгомонились, затрещали как сороки. Ясы тоже меж собой начали совещаться, но вполголоса.

Бурукан тоже никакой угрозы не видит. Бурукан, как видно, был у ясов воеводой. Однако Светозар покачал головой. Еже на пиках годьих не хотите висеть. Юноша запнулся на полуслове. Теперь он давил на Светозара со всех сторон. Стало ясно, что к округе прибилось множество спешенных людей, потянулся запах сырого железа. А у возов тем временем взыгралась сутолочь, грозя перерасти в общий разлад. Кое-как Фотий и Бурукан порядок отладили.

Несколько отрывистых приказов и угроз видно возымели успех, утихомирив людей. Потом Фотий что-то нашептал Бурукану и тот, махнув перстом, отрядил вперед двух комонников - дорогу вперед разведать. Хоть и не хотелось ромеям в опасность верить, а и костьми ложиться в глухомани лесной они тоже охоты большой не имели.

Тронув коней шагом, ясы средь кустов и пней прошелестели, умеряя звон лат. Скоро листва их закрыла и звуки до поры умолкли. Шагов и двадцати, должно быть, не прошли, как древесный треск тишину раззявил. Заскрипело, загромыхало что-то, обсыпаясь.

Шум потопил истошные крики. Светозар тут же смекнул, что к чему. Годяки дерева округ тропы подрубили. Тут ромеи и ясы по-настоящему всполошились. Начали отходить, повозки поворачивать. Слуги галдели, купцы сбивчиво молвь к богам своим возводили. В сумятице один из возов застрял в илистом ухабе - пришлось бросить. Думали уже только о том, как жизнь свою сберечь, погоняемые страхом. Кони вставали на дыбы, взбрыкивали - кто-то из седоков даже перекувырнулся, угодив прямиком в муравейник.

Но на это никто не обратил внимания. Одни ясы пики свои наперевес взяли, изготовившись к бою. Светозар тоже извлек из ножен на поясье заточенный клинок, крепко-накрепко зажав в ладони льняную обмотку рукояти. Теперь он замыкал отряд, однако предчувствия у него были самые худые. Он уже знал, к чему дело клонится.

И правда, обратно по тропе ушли недалече: Годий боевой клич ни с чем нельзя спутать: Оголтелым своим напором рогатые всегда брали. Иных ворогов еще худо-бедно можно было отразить сплоченной гридней, но эти сами прыгали на пики и мечи до тех пор, пока не ломали весь порядок рати. Ни стрел не боялись, ни палиц. Часто порубанные, кровивые продолжали идти вперед, покуда своего не добивались.

А за последние лета годь и вовсе окрепла, всюду утвердилась. Предводитель ее, Ерманарех, невесть сколь племен под себя подмял, и ныне - одну за другой прибирал к персту и земли вятов. Руянов и борусян уже сневолил, черед за другими пришел. Ведь и конным боем рогачи его были сильны, и в пешей вале страх на всех наводили, даже когда роды купно супротив них вставали. Ныне в краю сынов Яра годяки промышляли поживой, разоряя и станы, и починки. Привыкли они корыстаться чужим трудом, так как сами ни землю раять не хотели, ни охотничать.

Так и выходило, что в полный голос стонал от этой напасти и лесной, и полевой, и приречный люд, а как отвадить беду никто не знал: Меж тем схватка залила уже всю тропу. Светозар, подстегнув жеребца, постремился в подмогу к ясам. Проехав немного вперед, он только диву дался сколько рогатых повыскакивало из-за кустин.

Все с алыми круглыми щитами, кабаньими головами и лучами солнца расписанными, с пиками, в кольчужье и волчьих шкурах. Комонники у Бурукана все были лепшими воями, но только здесь, на узкой тропе для конника перевеса. И пикой не размахнешься, и разгон для атаки не возьмешь. К тому же, нескольких сразу побило стрелами: Других уже с коней стаскивали, коленья жеребцам перешибали.

Главный же перевес был в числе: Тут встать бы спина к спине, да коряги и ухабы не дают. Теснились ясы, поменяв пики на мечи, однако толку мало. В ближней сече годь хорошо топорами рубится, щиты и доспех расшибая в труху. Светозар двух ворогов успел мечом посечь, прежде чем и его с коня сбили.

Вы точно человек?

Видел, падая, сколь много стало перекошенных рыжебородых лиц, шеломов с рогами и коньими прядями. Еще видел вопящих ромеев, ужас которых лишь раззадоривал годяков. Юноша поднялся, попытавшись протиснуться ближе к Бурукану. Этот кряжистый ратич - косая сажень в плечах - стоял как утес, швыряя недругов оземь и ломая им хребты. Вокруг не меньше десятка полегло рогатых.

Тогда как из воев его кого порубали уже, а кого в полон взяли. Но добраться до предводителя ясов Светозар не поспел: Кто-то крепко хватил топорищем по боку, и лиловая Сурья в небесах сразу звездами рассыпалась, а затем бордовой тучей затянулась. Лес уснул в тишине. Пламя очага поднималось высоко - лазоревое в середине, пурпурное по краям. Сухие ветки терна трещали и рассыпались, обкуривая горьковатым запахом дыма. Теперь, когда Степь уже скинула свой зеленый покров - пожухла, отвердела, а по ночам начала покрываться первой ледяной коркой, толстый войлок шатра укрывал и от холода, и от свирепого ветра, лютующего снаружи.

Князь алан Амазасп напряженно всматривался в пышущий алым соком горячий цветок - малую искру великого бессмертного Огня, веками озарявшего жизненный путь его предков. Некогда он был могуч, охватывая просторы и дали степных полей, лугов и взгорий.

Ныне забился в темное укрытие, спасаясь от злого поветрия перемен. Сарматы уже не сознавали себя хозяевами этого большого и некогда гостеприимного дома. Они все сильнее жались к своим норам, словно больные звери, выживаемые с насиженных мест матерыми хищниками-чужаками. Амазасп тронул на груди золотую цепь с двумя сцепившимися в схватке баранами, глаза которых были сделаны из бирюзы, и вновь обратил взгляд на гостей своего шатра.

Посланцы архонта Фанагории сидели тихо, боясь пошевелиться. Только губы их были поджаты, а мелкие глазки беспокойно бегали. Боспорцы ждали ответа князя. Глава посольства Никандр нервно тер платком потеющую лысину. Ты еще можешь его выкупить, пока армяне не продали его в рабство к хионитам. Они просят у тебя золота на десять талантов весом. На желто-синий ворс ковра с изображением леопарда, преследующего зайцев, вылилось из бронзовой чаши густое белое молоко.

Посланники сжались в один комок. Они знали, как страшен в гневе вождь алан - может на колья насадить, может затравить собаками. Амазасп опустил голову и задышал очень часто, прерывисто. Таус был самым последним из трех его сыновей и единственным наследником. Старший, Ларзан, погиб пять лет назад в бою с готами.

Средний, Качир, утонул во время переправы через Рубан после неудачного похода на венедов. И вот теперь последний и самый юный, нанявшись на римскую службу по договору с императором Констанцием был ранен и стал пленником в ходе ночного сражения римлян с персами под Сингарой. Во главе пяти сотен аланских конников он угодил в засаду между холмов, занятых персидскими лучниками.

Сына аланского князя шах Шапур подарил царю Армении вместе с еще несколькими пленниками. Боспоряне украдкой поглядывали на Амазаспа. Князь был уже стар. Отсветы пламени хорошо озаряли его многочисленные морщины, складки и шрамы на широком лице с выступающим подбородком. Жидкая борода лежала на отвороте синего кафтана с хризолитовыми застежками в форме рябчиков и была подернута проседью. Казалось, еще совсем недавно он водил в бесчисленные походы дружины отважных воинов - быстрых и неутомимых как коршуны или соколы.

От набегов алан-танаитов содрогались Иверия, Антропагена и армянские города. А теперь князь с трудом взбирался в седло своего крапчатого скакуна и уже не так твердо держал в руках тяжелый меч. Тело год за годом выходило из повиновения: Да и одышка совсем замучила вождя алан. Сколько раз Амазасп укорял самого себя в желании удержать ускользающую силу - обильные пиры и два десятка молодых жен, которыми он окружил себя, выжимали последние соки.

Найди Зангина - он навьючит золотом твоих коней и мулов. Он снова угрюмо опустил глаза в пол шатра. Увы, время лихих походов и набегов прошло, теперь все чаще приходится договариваться и платить.

Все злее и нестерпимее давят готы, забирая самые лучшие угодья, табуны и невольников, теснят венеды. Союз с Римом давно не дает никаких преимуществ. Империя слишком поглощена внутренними интригами и бесконечными проблемами на пограничных рубежах. Амазасп махнул рукой, отпуская послов. Боспорец приподнял полог шатра и поманил двух слуг, дожидавшихся снаружи.

Они внесли шкатулку, свернутый пояс и кинжал в ножнах. Раскрыв шкатулку, слуги достали ожерелье из крупных звеньев с перламутровыми камнями. Потом развернули во всю длину пояс из позолоченного серебра, состоящий из цельных пластин и большой пряжки из филиграни с цветочными узорами. Я принимаю подарки Маханида. Боспоряне поклонились и вскоре покинули шатер. Телохранитель князя - молчаливый Тогар, словно тень стоявший в углу, положил все вещи на ковер перед Амазаспом.

В наступившей тишине Амазасп обхватил виски руками и едва сдержал себя, чтобы не застонать. Как же трудно раз и навсегда смириться с собственным бессилием, с непостоянством судьбы и равнодушием богов, отвернувшихся от его народа! Он с пренебрежением покосился на боспорские подарки. Взгляд остановился на кинжале и рука потянулась к нему привычным движением. Князь любил хорошее оружие и испытывал особое восхищение при его виде. Кинжал, вне всяких сомнений был произведением искусного мастера.

Ножны, сделанные в форме карпа с накладной чешуей из пластинок горного хрусталя, переливались радужным сиянием и манили к. Амазасп взялся за витую рукоять с набалдашником в виде лежащего кабана и выдвинул клинок с глубоким желобком. Сталь ударила в глаза белоснежными снопами света. Его большой палец царапнуло что-то острое. Присмотрелся - острый бугорок прямо под гардой, торчит, как заусеница. Из проколотого пальца выступила капля крови. Он поднялся со свернутой бараньей шкуры, но тут же опустился на нее.

Стены шатра, расписанные фигурами лосей и туров завертелись у него перед глазами словно в хороводе. Закрутились чаши, колчаны, горшки. Плыл под ногами ковер.

Амазасп снова попробовал встать, однако просто упал на бок - ноги провалились в темноту. Большой глиняный кувшин хрустнул, раздавленный телом князя. Подобно вину, беспорядочным желтым потоком хлынувшему на пол, сила вождя алан покинула его члены. Предметы сливались в сплошную полосу, теряя четкость и понятность. Несмотря на это, Амазасп еще успел заметить, как приподнялся полог шатра и в него проскользнула высокая фигура. Каким-то внутренним чутьем князь узнал. Я слишком долго этого ждал.

Это был Сагаур, младший брат князя по отцу, рожденный от наложницы иверийки. Он всегда находился где-то в тени, был незаметен и неуловим, но Амазасп ощущал его тихую ненависть, как ощущают притаившуюся в траве змею. Ощущал, однако старался не замечать. Он не думал, что однажды она станет причиной его смерти. Рука князя потянулась к мечу - но повисла в пустоте. Темный сумрак опустился на его веки тяжелым пологом, которому было уже не суждено подняться. Сагаур с презрением коснулся носком сапога скрюченного на ковре тела.

Вождь алан был мертв. Улыбка тронула сухие губы Сагаура. Вот он, его день. Он слишком трудно к этому шел. Но теперь все будет. Как же тяжело было жить, скрипя зубами от бессилия и лишь неустанно, день за днем призывать все человеческие беды и несчастья на головы ненавистного брата и его сыновей! Черный яд давно пропитал его собственную душу. Он, плод случайной страсти могучего вождя всех алан Магара был заведомо обречен на безвестность, лишенный права повелевать, покуда сохранялась прямая линия наследников.

Смерть Ларзана в неудачной для алан битве у Медвежьего Оврага вселила первую надежду - пока еще слабую и эфемерную. Но нелепую гибель Качира на переправе Сагаур уже расценил как знамение судьбы. Поэтому, когда все аланские станы облетела стрелой весть о пленении Тауса персами, Сагаур воспрял духом. Это был его долгожданный шанс. Это был перст великих богов, явивших несчастному отщепенцу рода свою милость.

У Сагаура мгновенно созрел план. Часто бывая в городах Боспорского Царства и водя знакомство с видными сановниками, он хорошо изучил продажный нрав греков. Теперь, используя их слабости, он планировал начать свою игру. Богатства, доставшиеся ему от матери, Сагаур пустил в это рискованное, но перспективное предприятие.

Самым простым делом было найти хорошего оружейника, который изготовил на заказ кинжал с сюрпризом. Маленький, едва заметный шип на рукояти Сагаур обработал сильнейшим из известных ему ядов, чтобы при малейшей царапине тот попал в кровь и вызвал немедленную смерть. Затем Сагаур заручился поддержкой Никандра - человека гнилой породы, однако чрезвычайно полезного во всякого рода махинациях.

Ему пришлось хорошо заплатить, чтобы он согласился совершить опасную поездку в стан князя Амазаспа, изложил вымышленную историю с выкупом, а главное - передал страшный подарок. Теперь все было позади. Четверо воинов из числа языгов - таких же изгоев, что и он сам, но безоговорочно преданных хозяину - в этот самый миг уже наверняка настигли боспорцев в степи, перерезали им глотки и замели все следы.

Сагаур откинул полог шатра и вышел наружу. Греческие собаки извели нашего повелителя! Лужайку перед княжеским шатром, в стороне от которого возвышался вонзенный в землю огромный меч-скимитар, в долю мгновения заполнили общинники.

Сбежались воины, воеводы, жрецы, женщины и подростки. Со всех окраин протяженного аланского стана, огражденного кругом кибиток, на зов спешили люди, побросав все свои дела.

  • Book: Нет войне конца (антология)

Старый знахарь Егай в меховом острополом кафтане без узоров и кожаной повязке, перетягивающей морщинистый лоб, невозмутимо вошел в шатер. Когда знахарь вернулся, все глаза устремились на него с немым вопросом. Он отправился в Страну Предков. На миг наступила глубокая тишина. Потом заголосили женщины, царапая себе лица ногтями и разрывая одежду. Жрецы забили в бубны, залаяли собаки. Молодые воины выхватывали короткие кинжалы и кололи себе левые руки, чтобы капли свежей крови упали на холодную землю.

Тут же собрался отряд самых лихих наездников, готовых отправиться в погоню за боспорянами. Дикими голосами дружинники проклинали греков вместе со всеми их богами. Между тем Сагаур проследовал к священному мечу и позвал за собой старейшин и воевод. Вид его совершенно преобразился, лицо переполняли решительность и надменность. Большинство из вас выросло в походах, в которые он водил вас за богатой добычей. Нет среди вас ни одного человека, которому князь не явил бы свою заботу и душевное расположение.

Вы всегда знали, что надежно защищены от коварных врагов. Однако лиходеи, жаждущие разобщить единый аланский народ, свершили гнусное злодеяние, лишив жизни нашего любимого вождя. Князь Амазасп ушел вслед за своими детьми, чтобы предстать пред очами богов, ибо промысел их темен и неумолим.

Теперь мы слабы и уязвимы со всех сторон. Готы не упустят случая свернуть нам шеи и напитаться нашей кровью. Как же нам быть и что делать теперь? Все мы почтим его посмертную волю. Но участь наша тяжела и опасна - не может племя оставаться без вождя и на один день. Костобоки уже повержены готами, завтра может настать и наш черед. Случись завтра битва - кто поведет дружины в бой? Кто сплотит дальние общины, каждая из которых с легкостью может отложиться от нас, узнав, что над ними больше нет твердой власти?

Пусть Совет перед священным мечом изберет достойнейшего правителя для алан. Пусть свершиться воля богов и наших отцов-прародителей. Сагаур отошел в сторону, затаив улыбку в густой бороде. Он знал, каким будет решение старейшин. В отсутствие Тауса претендовать на верховную власть не мог никто, кроме него - прямого отпрыска Магара Черного Вихря. Аланы слишком чтили свои родовые законы, чтобы отступить от них хоть на волос.

Важно было получить сейчас княжескую диадему и пройти обряд посвящения. А с этим щенком Таусом он разберется позже - младшему выкормышу Амазаспа не ходить по этой земле. Старый князь слишком распустил своих соплеменников в последнее время, позволил много болтать и свободно высказывать свое мнение.

Этому Сагаур положит конец. Дряхлая развалина, не способная уже наводить страх - Амазасп проиграл слишком много сражений, растерял слишком много земель и некогда верных союзников.

Но он, Сагаур, сын Магара не таков. Он вернет времена, когда аланы безраздельно господствовали не только на реке Алонта, но и на всех просторах между Ра и Танаисом, между Борисфеном и Меотийским Болотом.

Разве мало в станах отважных воинов, готовых к жарким битвам? Разве мало тяжелой брони, острых мечей, длинных копий и дальнобойных луков? Разве перевелись быстроногие сарматские жеребцы, с которыми не может сравниться в беге ни один иноземный скакун? Нет, не увяла еще сарматская доблесть, не угасла слава. День, в который черный прах неудачливого Амазаспа развеется под сизыми небесами, станет началом новой аланской эпохи.

Сочный, пряный запах, который забивается глубоко в ноздри и проникает в самое нутро. Он оттесняет другие запахи - более едкие, неприятные: Но за этими запахами уже различимы новые - более ровные, сглаженные: Светозар еще не мог смотреть глазами. Обоняние было его первыми воротами в проснувшийся мир. Он донес резкий говор, писк шлифовального оселка, струнные наигрыши. Звуки волнами взбивали зев тишины.

Они набегали и откатывались, но с каждым разом становились все четче. Когда наконец перестали блуждать - Светозар приподнял веки, переборов жгучую боль в глазах. За темнотой народился свет, синева, потом - танцы буро-красных теней. Ниточки и огоньки сплелись в цельный узор - получилась картина. Вся поляна была заполнена воинством. Ершистые бороды, заплетенные в светлые, рыжие и черные косицы, кусочки зеленого минерала в мочках ушей, смешливые.

За ними до самой окраины вилась ленивая разноголосица, перемешанная с конскими всхрапываниями. Прямо перед лицом юноши - прислоненный стоймя к пню округлый щит: Светозар пошевелился и невольно заныл: Понимание пришло сразу - он полонянин в неприятельском становище. Но где же ромеи, повозки, поклажа? Ничего этого он не различал.

Чуть больше приподнял голову: Кто-то греет у костра руки, сипло ругаясь и кашляя, кто-то оттачивает, выбивая искру из камня, лезвия мечей и наконечья фрам - годьих пик, кто-то месит варево в бронзовых котлах и печет мясо.

Первыми пробуждение Светозара учуяли собаки - громадные сторожевые псы с короткой шерстью, которых годяки держат в своих отрядах.

Любой из них запросто может порвать трех волков и в мгновение ока растащить человека на части. Оскалив клыки и выкатив глаза, собаки ринулись к полонянину с трубным лаем, и худо бы пришлось Светозару, если бы не белобородый кривоглазый вой, запустивший в них обугленной корягой. Поджав хвосты, псины отбежали прочь. Ратич медленно поднялся, сверкнув железным нагрудником, приблизился к Светозару и встал над ним, растопырив ноги. Долго смотрел изучающим взглядом.

Потом ухмыльнулся, пробормотал что-то по-своему и побрел к костру. Юноша разобрал лишь имя Водана, годьего бога. Они ценили их за выносливость и стойкость. Пусть лучше голову долой снимут. Не по мне одежка". Только теперь дала о себе знать полученная рана.

Бок горел, будто его головешками прижигали. Кто-то из ворогов, видать, все же позаботился о нем - заткнул рану куском грязной овчины. Теперь грубый ворс намертво прилип к ране. Светозар пожевал сухими губами. С усмешками к нему подступили трое воев. Один протянул коровий рог, обитый на конце медью.

supprambpebut.tk: Мережковский Дмитрий Сергеевич. Петр и Алексей

Светозар хлебнул - горькое вино. Осушил до дна залпом, пролив на рубаху. Хотели что-то сказать, да тут внимание их отвлек цокот копыт. У дальних берез показались новые комонники: Вскоре начался какой-то сход, и о полонянине на время забыли. Светозар пролежал с вечера до утренней зорьки. Пару раз впадал в беспамятство. Как забрезжил рассвет, его подняли: Задвигались пешие ратичи, начали седловку всадники, убирали котлы.

Деревянные и железные постуки заполнили поляну. Юноша даже ахнул, как много воев скопилось в одном месте. Словно гигантский муравейник ожил и зашевелился.

Вот снуют ратичи с длинными продолговатыми щитами, расписанными красными и синими ромбами. В бою они смыкаются кучно, выпятив пики, и составляют "забор". Через такой забор коня идти не заставишь. На ком кожаные рубахи до колена, на ком - кольчатые. Одни в шеломах, другие - с непокрытой головой, связанными в пучок волосьями. Вот латные пиконосцы в шлемаках с широким нащечьем - ремнями бока захомутаны, а ноги - перетянуты от щиколотки до бедра.

Топоры мельтешат, клинки, знамена. Светозар глазам своим не поверил: Про таких говорят, то волшебные кони, равным коим на всем белом свете не сыскать. Стало быть, немало именитых годяков в стане собралось. Нагрудники начищены, с шеломов пышные пучки крашеной шерсти свисают. Он пробовал было считать вражьих воев, да быстро сбился. Вструбили рога, вся людь вытянулась в колонну и качнулась на закат. Сосны выросли по краям тропы, взнесясь к сиреневому поднебесью.

Сначала Светозара гнали, привязав веревкой к конской упряжи краснолицего беззубого воя, который что-то все время бурчал и подначивал полонянина тычками пики. Но юноша шел трудно, оступаясь, тянул годьего коня в сторону и замедлял его поступь.

Скоро годяку это надоело. Он перерубил веревку, покриком велев идти. Светозар был еще совсем слаб - боль в боку изводила, ног не чуял вовсе, а в голове кружил туман. Однако бодрый сосновый запах заставил взыграть кровь, освежил дух. Юноша не желал сдаваться, напряженьем кистей за спиной послабляя тугой хомут. Он уже знал, что ему делать: Когда с одного из скрипучих возов на кочке осыпалась ветошь, Светозар сумел, спотыкнувшись, подобрать в ладонь наконечник стрелы - с десяток этих грубых железных трехганников, потемневших от влаги, навалилось вместе с кусками мешковины и мотками бичевы на запыленную тропу.

Места, по которым пролегал путь войска, были Светозару хорошо известны. Он узнавал заболоченные перелески, березовые рощи, пустыри с редкими кущами живокости, усыпанные голубикой и одуванчиками низины. Деревья, кусточки, травы и пеньки будто приветствовали его как своего родовича.

В каждом дуновении ветерка, запахе незабудника, щебете горлицы и поскрипывании старого бука юноша черпал незримую поддержку, вбирал в себя живородную лесную силу. Тело медленно возвращало утраченную крепь. Со двора доносились голоса детей, игравших в веревочку и в стрякотки-блякотки. Больной взъерошенный чижик в клетке под окном изредка чирикал жалобно. Маятник высоких, стоячих, с курантным боем, английских часов -- давнишний подарок отца -- тикал однообразно.

Из комнат верхнего жилья слышались унылые бесконечные гаммы, которые разыгрывала на дребезжащем, стареньком немецком клавесине жена Алексея, кронпринцесса София, Шарлотта, дочь Вольфенбюттельского герцога. Он вдруг вспомнил, как вчера, пьяный, ругал ее Жибанде и Захлюстке: И чем она виновата, что ее почти ребенком насильно выдали за него?

И какая она фря? Больная, одинокая, покинутая всеми на чужой стороне, такая же несчастная, как. И она его любит -- может быть, она одна только и любит. Он вспомнил, как они намедни поссорились. Как сейчас, видит он эти припухшие, бледно-голубые глаза и слезы, которые, смывая пудру -- только что бедняжка нарочно для него припудрилась -- струятся по некрасивому, со следами оспы, чопорному, еще более подурневшему и похудевшему от беременности и такому жалкому, детски-беспомощному лицу.

Ведь он и сам любит ее, или, по крайней мере, жалеет по временам внезапною и безнадежною, острою до боли, нестерпимою жалостью. Зачем же он мучит ее? Как не грешно ему, не стыдно? Даст он за нее ответ Богу. Косой, горячий, красный луч заходящего солнца, ударяя прямо в окно, резал. Он передвинул, наконец, кресло, повернулся спиною к окну и уставился глазами в печку. Это была огромная, с резными столбиками, узорчатыми впадинками и уступчиками, голландская печь из русских кафельных изразцов, скованных по углам медными гвоздиками.

Густыми красно-зелеными и темно-фиолетовыми красками по белому полю выведены были разные затейливые звери, птицы, люди, растения -- и под каждой фигуркой славянскими буквами надпись. В багровом луче краски горели с волшебною яркостью. И в тысячный раз с тупым любопытством царевич разглядывал эти фигурки и перечитывал надписи. А мухи все жужжат, жужжат; и маятник тикает; и чижик уныло пищит; и гаммы доносятся сверху, и крики детей со двора.

И острый, красный луч солнца тупеет, темнеет. И разноцветные фигурки движутся. Французские комедианты играют в чехарду с березинскою бабою; японский поп подмигивает птице Малкофее.

И все путается, глаза слипаются. И если бы не эта огромная липкая черная муха, которая уже не в рюмке, а в голове его жужжит и щекочет, то все было бы хорошо, спокойно, и ничего бы не было, кроме тихой, темной, красной мглы.

Вдруг он вздрогнул весь и очнулся. Он оглянул неряшливую комнату, себя самого -- и, как режущий глаза, багровый луч солнца, залил ему лицо, обжег его стыд. Стряхнуть бы все это, уйти, бежать!

Человеку повелено от Бога самовластну быть". О да, скорее к ним, пока еще не поздно! Они зовут и ждут его, "таинственные мученики". Он вскочил, как будто в самом деле хотел куда-то бежать, что-то решить, что-то сделать безвозвратное -- и замер весь в ожидании, прислушиваясь. В тишине загудели медным, медленным, певучим гулом курантного боя часы. Пробило девять, и когда последний удар затих, дверь тихонько скрипнула, и в нее просунулась голова камердинера, старика Ивана Афанасьича Большого.

А только всем велено. Опять станут батюшка гневаться. Афанасьича, он и драл вчера за волосы. Долго царевич смотрел на старика с тупым недоумением, словно только теперь проснулся окончательно. Последний красный отблеск потух в окне, и все сразу посерело, как будто паутина, спустившись из всех закоптелых углов, наполнила и заткала комнату серою сеткою. А голова в дверях все еще торчала, как прилепленная, не подаваясь ни взад, ни. Алексей безнадежно махнул рукою.

И видя, что голова не исчезает, как будто ожидая чегото, прибавил: Дюже голова трещит со вчерашнего Старик не ответил, но посмотрел на него так, как будто хотел сказать: Стыд, страх, скорбь, жажда раскаяния, жажда великого действия, мгновенного подвига -- все разрешилось этою медленною, неудержимою до боли, до судороги в челюстях, более страшною, чем вопль и рыдание, безнадежною зевотою.

Через час, вымытый, выбритый, опохмелившийся, туго затянутый в узкий, зеленого немецкого сукна с красными отворотами и золотыми галунами мундир Преображенской гвардии сержанта, он ехал на своей шестивесельной верейке вниз по Неве к Летнему саду. В тот день, 26 июня года, назначен был в Летнем саду праздник Венеры в честь древней статуи, которую только что привезли из Рима и должны были поставить в галерее над Невою. Когда он бывал в походах, на море или в чужих краях, государыня посылала ему вести о любимом детище: Действительно, в Летнем саду устроено было все "регулярно по плану", как в "славном огороде Версальском".

Гладко, точно под гребенку, остриженные деревья, геометрически-правильные фигуры цветников, прямые каналы, четырехугольные пруды с лебедями, островками и беседками, затейливые фонтаны, бесконечные аллеи -"першпективы", высокие лиственные изгороди, шпалеры, подобные стенам торжественных приемных зал,-"людей убеждали, чтобы гулять, а когда утрудится кто, тотчас найдет довольно лавок, феатров, лабиринтов и тапеты зеленой травы, дабы удалиться как бы в некое всесладостное уединение".

Но царскому огороду было все-таки далеко до Версальских садов. Бледное петербургское солнце выгоняло тощие тюльпаны из жирных роттердамских луковиц. Только скромные северные цветы -- любимый Петром пахучий калуфер, махровые пионы и уныло-яркие георгины -- росли здесь привольнее. Молодые деревца, привозимые с неимоверными трудами на кораблях, на подводах из-за тысяч верст -- из Польши, Пруссии, Померании, Дании, Голландии -- тоже хирели.

Скудно питала их слабые корни чужая земля. Зато, "подобно как в Версалии", расставлены были вдоль главных аллей мраморные бюсты -- "грудные штуки"-- и статуи. Римские императоры, греческие философы, олимпийские боги и богини, казалось, переглядывались, недоумевая, как попали они в эту дикую страну гиперборейских варваров.

То были, впрочем, не древние подлинники, а лишь новые подражания плохих итальянских и немецких мастеров. По одной из боковых аллей сада, по направлению от большого пруда к Неве, шел царевич Алексей. Рядом с ним ковыляла смешная фигурка на кривых ножках, в потертом немецком кафтане, в огромном парике, с выражением лица растерянным, ошеломленным, как у человека, внезапно разбуженного.

Это был цейхдиректор оружейной канцелярии и новой типографии, первый в Петербурге городке печатного дела мастер, Михаиле Петрович Аврамов.

Сын дьячка, семнадцатилетним школьником, прямо от Часослова и Псалтыри, он попал на торговую шняву, отправляемую из Кроншлота в Амстердам, с грузом дегтя, юфти, кожи и десятка "российских младенцев", выбранных из ребят, которые поострее", в науку за море, по указу Петра. Научившись в Голландии отчасти геометрии, но больше мифологии, Аврамов "был тамошними жителями похвален и печатными курантами опубликован".

От природы не глупый, даже "вострый" малый, но, как бы раз навсегда изумленный, сбитый с толку слишком внезапным переходом от Псалтыри и Часослова к басням Овидия и Вергилия, он уже не мог прийти в. С чувствами и мыслями его произошло нечто, подобное родимчику, который делается у перепуганных со сна маленьких детей. С той поры так и осталось на лице его это выражение вечной растерянности, ошеломленности. Аврамов указал на стоявшие, по обеим сторонам аллеи, мраморные статуи. Иконы Божьи имеют на себе силу Божью; подобно тому и в идолах, иконах бесовых, пребывает сила бесовская.

Служили мы доднесь единому пьянственному богу Бахусу, нареченному Ивашке Хмельницкому, во всешутейшем соборе с князем-папою; ныне же и всескверной Венус, блудной богине, служить собираемся.

Называют служения те машкерадами, и не мнят греха, понеже, говорят, самих тех богов отнюдь в натуре нет, болваны же их бездушные в домах и огородах не для чего-де иного, как для украшения, поставляются.

И в том весьма, с конечной пагубой души своей, заблуждаются, ибо натуральное и сущее бытие сии ветхие боги имеют Когда же оскудело древнее христианство, и новое прозябло нечестие, то и боги сии ожили, повыползли из нор своих: Помнишь ли, царевич, видение иже во святых отца Исаакия? Благолепные девы и отроки, их же лица были аки солнца, ухватя преподобного за руки, начали с ним скакать и плясать под сладчайшие гласы мусикийские и, утрудив его, оставили еле жива и, так поругавшись, исчезли.

И познал святой авва, что были то ветхие боги эллино-римские-Иовиш, Меркуриуш, Аполло и Венус, и Бахус. Ныне и нам, грешным, являются бесы в подобных же видах. А мы любезно приемлем их и в гнусных машкерах, смесившись с ними, скачем и пляшем да все вкупе в преглубокий тартар вринемся, как стадо свиное в пучину морскую, не помышляя того, невежды, сколь страшнейшие суть самых скаредных и черных эфиопских рож сии новые, лепообразные, солнцеподобные, белые черти! В саду, несмотря на июньскую ночь, было почти темно.

Небо заволакивали низкие, черные, душные, грозовые тучи. Иллюминации еще не зажигали, праздник не начинался. Воздух был тих, как в комнате. Зарницы или очень далекие безгромные молнии вспыхивали, и с каждою вспышкою в голубоватом блеске вдруг выделялись почти ослепительно, режущей глаз белизною мраморные статуи на черной зелени шпалер по обеим сторонам аллеи, точно вдруг белые призраки выступали и потом опять исчезали. Царевич, после того, что слышал от Аврамова, смотрел на них уже с новым чувством.

По звуку одного из них, негромкому, сиповатому, а также по красной точке угля, горевшего, должно быть, В глиняной голландской трубке -- высота этой точки отличала исполинский рост курильщика -- царевич узнал отца.

Быстро повернул он за угол аллеи в боковую дорожку лабиринта из кустов сирени и букса. Подустил меня сатана у батюшки твоего, государя, Овидиевых и Вергилиевых книжиц просить для печатания. Одну из оных, с абрисами скверных богов и прочего их сумасбродного действа, я уж в печать издал.

И с той поры обезумился и впал в ненасытный блуд, и отступила от меня сила Господня, и стали мне являться в сонных видениях всякие боги, особливо же Бахус и Венус Венус же сначала девкою гулящею прикинулась, с коей, живучи в Амстердаме, свалялся я блудно: А потом, как очнулся я в предбаннике, где и приключилась мне та пакость -- обернулась лукавая ведьма отца-протопопа дворовою девкою Акулькою и, ругаючи, что мешаю-де ей в бане париться, нагло меня по лицу мокрым веником съездила и, выскочив во двор, в сугроб снега -- дело было зимою -- повалилась и тут же по ветру порошею развеялась.

Аврамов хотел что-то возразить, но вдруг замолчал. Опять послышались голоса, опять зарделась в темноте красная, точно кровавая, точка. Узкая тропа темного лабиринта опять свела сына с отцом в месте, слишком узком, чтобы разойтись. У царевича и тут еще мелькнула было отчаянная мысль -- спрятаться, проскользнуть или опять шмыгнуть зайцем в кусты. Петр увидел его издали и крикнул: По-голландски зоон значит сын.

Так называл он его только в редкие минуты милости. Царевич удивился тем более, что в последнее время отец перестал говорить с ним вовсе, не только по-голландски, но и по-русски. В самую нужную пору пришелся. Мой-то ведь дуб, что плотами с Казани плавили, бурей на Ладоге разбило.

Так, ежели б не твой подарок, с новым-то фрегатом и к осени бы, чай, не управились. Да и лес-от-- самый добрый, крепкий что твое железо. Давно я этакого изрядного дуба не видывал! Царевич знал, что нельзя ничем угодить отцу так, как хорошим корабельным лесом. В своей наследственной вотчине, в Порецкой волости Нижегородского края, давно уже тайно ото всех берег он и лелеял прекрасную рощу, на тот случай, когда ему особенно понадобится милость батюшки.

Проведав, что в Адмиралтействе скоро будет нужда в дубе, срубил рощу, сплавил ее плотами на Неву, как раз вовремя, и подарил отцу.